Головна arrow Наш сайт arrow Бібліотека arrow Ахтырские авторы arrow А.Стрельникова. САВЕЛЬЕВНА НАКАНУНЕ ПАСХИ
А.Стрельникова. САВЕЛЬЕВНА НАКАНУНЕ ПАСХИ Печать
Автор А. Стрельникова   
14.01.2005 г.

невыдуманные истории

САВЕЛЬЕВНА НАКАНУНЕ ПАСХИ,
или
«ДВОР ОБРАЗЦОВОГО ПОРЯДКА»

Добрейшей души человек, который довез меня к дому Одинокой Старости или Одинокой Немощи за Акациевой Долиной, в самое сельцо Сынивочку (130 км от Ахтырки), перед чужим порогом так же по-доброму, по-свойски предупредил:

- Вы знаете, там запах… Будьте готовы…

Я еще пыталась шутить:

- Давно готова. Как пионерка. Не в первый дом такой вхожу!

Но местный дух обобществленной почему-то именно при нашем новом капитализме одинокой старости-неухоженности уж больно мощно ударил в нос буквально с порога. Такого я еще не встречала. В подобных заведениях ни в Ахтырке, ни в селах Ахтырщины этого нет. А сравнительно недавно, перед 8 Марта, я ведь была в доме для одиноких стариков, инвалидов в нашей Чернеччине, так там – курорт почти…

Гренадерка в халате, который на швейной фабрике был белым, до того спокойно сидевшая за столом и балагурившая то ли с истопником, то ли со слесарем-водопроводчиком (ну, знаете…), кинулась мне навстречу:

- Не по-ло-же-но! Не положены свидания без специального разрешения! И присутствия медсестры! А ее сегодня нет – она выходная! Суббота ведь! Что, у человека выходного быть не может?

- И у меня выходной… Так и смогла приехать…

- И вообще медсестра заболела. Что, человек и заболеть уже не может?! И карантин у нас!

- По поводу чего – карантин?!.

- Да по поводу гриппа!

- ?.. В середине апреля?!!

- Ага, «поздний грипп» - называется! И вообще у нас года два как карантин! Такой порядок.

- И нельзя пройти к старушке в палату?

- Ни за что и никогда не пройдете! Таков порядок.

Я молча в изумлении смотрела на Гренадерку и видела только бесконечное количество беспорядочных складочек на грязном халате, которые образуются в таком множестве только тогда, если тщательно следить за тем, чтобы его никогда не стирали, не крахмалили и не гладили… Смотрела и думала: «Как хорошо, что я никогда и ни на что молниеносно не реагирую…»

- Но нигде такого порядка нет…

- Ничего не знаю! А у нас – порядок!

- Почти немецкий, - подумалось мне. – Только грязно.

А вслух я спросила:

- Что же там у вас может быть, что вы так панически боитесь постороннего глаза?

- Ничего нет! А не положено, и все.

Слава Богу – та же добрая душа, что довезла меня сюда, позвонила куда-то, и даже без медсестры ко мне, в этот «холл», пообещали привести старушку…

Она не вошла, а тихо, точнее – абсолютно бесшумно вплыла, явилась, возникла на пороге. С тишайшей полуулыбкой на лице. Прямая, но не высокая, стройная, но не плоская. Со светлым лицом. Крупные черты, как и раньше. И большие светлые, чуть ли не прозрачные, зеленые глаза, почему-то всегда кажущиеся огромными… А ведь ей должно быть уже хорошо за восемьдесят!

- Савельевна, Вы меня, конечно, не можете помнить – таких, как я, перед Вами море прошло… Но я запомнила Ваше угощение – гусиная тушенка… И хорошо настоянный компот - с виноградом!

Она снова улыбнулась – чуть погромче… И была рада.

- Вас не помню… - тихо так, с полуулыбкой.

Я усадила ее за светлый письменный столик напротив себя, уже не обращая внимания на «обслугу» во главе с больной медсестрой. Обслуга в полном составе вылупила на нас глаза так, что они чуть не вываливались из орбит. Тут мне подумалось: «Даже злостным преступникам разрешают свидания без явного надзирательства, иногда даже - подследственным… Чем же так перед этой жизнью провинилась старушка?» И я на этих бесстыжих глазах взяла интервью, которое давно должна была взять…

- Савельевна, Вы были в колхозе звеньевой, говорят? На буряках?

- А была… И по 200, и 300, и даже по 400 центнеров выращивали… И до войны, и после.

Тут Савельевна произносит ту коротенькую фразу на своем родном языке, которая долго будет звучать у меня в ушах:

- Я робила дуже...

Но в основном после войны она работала в конторе счетным работником:

- Как взяли меня когда-то из ланки - да так и осталась в конторе надолго. Грамотных тогда не так много было людей. А я считала хорошо… Кто в техникум, институт уезжал на учебу – я заменяла. Довольны мной всегда были. Все председатели. А тогда трудно было. И насчет работы, и насчет жилья, все трудно было после войны. Но мы держались кучей все...

- Сколько лет Вы всего отработали? Около сорока?

- Около того. Точно не скажу...

- А у вас нет на Савельевну «досье»? – спросила я охрану богадельни.

- Нет... ничего такого…

- Савельевна, я еще слышала, в селе говорили, что Вы была большая любительница театра… Играли главные роли во всех спектаклях сельского драматического кружка…

- Ульяну, Проню Прокопивну играла... Правда то все. «Сватання на Г о н чар івці”, „Безталанна”, „Назар Стодоля”... Наши постановки возили по всему району! А уж в Буймеровку, на Рыботень, в Борзовщину – очень часто, й пешком ходили. И в городе мы постоянно выступали со своими постановками. И в области, в Сумах! Как нам хлопали… Если где-то нужно срочно было самодеятельность хорошо показать, председатель колхоза кричал:

- Вера! Собирай девчат!

А мы – как на вылете – всегда готовы! Председатель давал машину... Председателя Василенко хорошо помню. Колхоз на нас только всегда и опирался.

- Я слышала, что, как и многих других советских девчат, в войну фашисты увозили Вас в Германию?

- Да… В Кёнисберге была.

- Где Вы там работали?

- У хозяина... Уже получала остарбайтерские марки.

- После войны наши не заставили отрабатывать за то, как со многими поступали?

- Нет, у меня совсем маленькая дочка после войны, в 46-м родилась…

Она снова тихо, просветленно улыбается… И в своих воспоминаниях при мне всё возвращается к тем спектаклям, в которых играла исключительно заглавные роли. Как к самой светлой радости в своей жизни.

- У Вас такая жизнь была, Савельевна… И за работу, и Ваши роли в спектаклях сельского театра Вас все уважали. И дом Вы сама, одна умудрились построить! Да еще какой! И кирпич красный-классный, и окна большие… Рябины под окнами по улице, помню, были. (Я первый раз у Вас во дворе была как начинающая корреспондентка – писала из Вашей усадьбы материал в газету под рубрикой «Дом образцового порядка»). Как Вам так все удавалось? И комсомолка Вы была когда-то...

- А… Да самая первая! А дом? Да, да. Хороший дом у меня получился для дочки… И внуков будущих! От дядьки трохи грошенят досталось в наследство – он бездетный был. Мне завещал. Я и построила… Для дочки! Для внуков. Одна она у меня была. Единственная. Двоих внуков мне потом родила. Выросли уже… Хозяйство всегда держали. Свиньи, куры, гуси, огород всегда был большой. Садок. Виноград. Было чем угостить начальство, которое к нам часто заезжало. Всегда и всех было чем угостить, и хорошо угостить. Пирожки пекли всегда…А уж на паску… Все время трудились. Тяжко трудились. Просто я работящая была. Сейчас вот разленилась…

- А завтра Пасха, Савельевна! Сегодня святой вечер!

- Правда?!.

…В этом большом страшно вонючем доме никакими пасочками и не пахло. Хотя на вопрос о питании Гренадерка мне отчиталась мигом:

- Сотня стариков в доме. Правда, на днях одна старушка умерла – 99 осталось, значит. Все получают в день по 20 грамм масла, 30 грамм сыра твердого, белый хлеб, все, что положено. Питание лучше, чем дома. Лучше, чем дети в садиках питаются. А пасок нет. Не положено.

Савельевна в перерывах между моими вопросами сидела тихо-тихо… Как школьница. И ни словом не заикалась о своем нынешнем положении. Улыбалась и все поправляла, наверное, чтобы я не заметила, латаный-перелатанный манжет старющей, нет, древней, кофточки… Потом я спрошу у Гренадерки:

- А что, нет нормальной одежды? Я привезу в другой раз…

- А у них ничего нет своего!

- ?!.

Медсестра почти молниеносно весело, звонко, несмотря на болезнь, рассмеялась:

- А как они за свое, домашнее, держатся! Дрались бы…

- Не положено! – уточнила Гренадерка. – Все – общее!

«Даже в немецком концлагере гестаповцы разрешали даже русским политическим иметь что-то свое…» - подумала я.

- Когда у Савельевны день рождения? – спросила я на прощанье.

Охрана порылась-порылась для виду в каких-то журналах и выдала:

- А мы помесячно справляем!

«Пионерский лагерь - что ли?» снова пришла в голову нехорошая мысль… (Вспомнила старого большевика, бывавшего когда-то в личной охране Ленина, - Федора Шканова, к которому ездила я с журфака в подмосковное литературно-элитное Переделкино, где был дом для престарелых заслуженных коммунистов. Все они имели по личной комнате и даже специальную медсестру, приходившую вовремя срезать ногти… Но как ждал меня Шканов на пороге каждый раз! Как выглядывал с электрички!.. Свою шикарную московскую квартиру в центре великой столицы он «добровольно» отдал сыну и дочке…)

Я заметила: в дежурном списке жильцов на столике – одни фамилии, даже без имен… Гренадерка вдруг вспомнила:

- Вашу Савельевну привозили молодые. Где-то поздней осенью. Ничего такого не сказали. Больше никого с тех пор не было.

«Похоже, здесь вообще никого ни к кому не бывает», - снова нехорошую мысль подумала я…

- Вы ж мне тут Савельевну не обижайте! – глупо попросила я на прощанье.

- Мы ж и не знали, что она такая заслуженная! – услышала в ответ дружное, тоже не слишком разумное...

Вышли они – все, расчувствовавшись, провожать меня на крыльцо. И я рассказала им, сама не знаю зачем, как провела свою последнюю ночь на родной собственной усадьбе Савельевна в … курныке… Как натягивала на коченеющие ноги, коленки исподнее, лишь бы они не окоченели окончательно. Там и нашла ее утром младшая на десять лет сестра, приехавшая из другого села проведать старшую после смерти ее единственной почти 60-летней дочки… В комнате Савельевны ведь уже не было – там застилала свою кроватку маленькая дочка новой, совсем молодой, жены зятя. До рассвета, чтобы село не видело и не говорило, что ни попадя, старушку отвезли в Акациевую Долину. Зять-председатель в тещином доме наконец-то вздохнул спокойно.

... «Теща у меня – золото!» - вспоминаю его слова 25-ти и 20-летней давности. Когда он смачно облизывался, угощая меня под виноградом во дворе образцового порядка гусиной тушенкой. Савельевна тогда точно так же, как и сейчас, бесшумно выплывала, возникала, являлась на пороге и молча просветленно улыбалась.

Прощаясь с ней в этот святой вечер, я еще разок попыталась уточнить, сколько же точно лет отходила за свои трудодни в колхоз. Она сказала:

Мо ’ сорок літ, а мо ’ й більше. Та... Та до краю ходила!

Нет, это именно в этот вечер перед Пасхой дошла Савельевна до самого краешка своей страшной судьбы... И заглянула за него. А чтобы не ужаснуться, сделала вид, что ничего не поняла.

Стыдно ей. Не перед сельчанами. И не перед людьми вообще. Не перед внуками даже. А перед самой собой страшно, неимоверно стыдно Савельевне... – как же так? – из дома, который она построила одна, сама...

АЛЕКСАНДРА СТРЕЛЬНИКОВА,
Член Национального Союза журналистов Украины.

 

bezp_181120.gif

Реклама
Реклама

express.gif

pam_100221_02.jpg

bud_250722.jpg